Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

— Собрался куда-то?

— Думаю, нам, пожалуй, стоит сделать передышку, — объявил историк, убирая свои письменные принадлежности. — Битва за Августин была долгим сказанием, и полдень пришёл и минул, пока ты его излагал. У меня есть дела, требующие внимания, а тебе стоит положить в живот что-нибудь, кроме крови и вина, шевалье.

— Последняя трапеза смертника? Твоя забота трогательна.

— Он отправляется петь колыбельную своей Императрице Волков и Людей.

Жан-Франсуа взглянул через реку, ощетинившись. Лиат наблюдала из своих теней, чёрные глаза прикованы к его, губа изогнута в усмешке.

— Думаю, Марго, пожалуй, им недовольна. Если есть нечто, чего наш дорогой маркиз жаждет сильнее грехов плоти, так это одобрение дорогой маман.

— Придержи язык, щенок.

Селин подняла бледные руки, сдаваясь, взгляд скользнул к свежим факелам, что раздавали среди его людей.

— Ты теперь знаешь цену Грааля, маркиз, — сказала она. — Истину в сердце её истории. Но неужто тебе и впрямь не хочется узнать, чем эта история кончается?

— Я уже знаю, чем она кончается, мадемуазель Кастия. Твой брат был столь любезен, что сообщил мне об этом в самом начале всего этого. Чаша разбита. Грааль утрачен.

Селин взглянула на брата, чёрный взор пылал. Де Леон подозрительно смолк теперь, избегая взгляда Жан-Франсуа. Историк видел линии боли, прочерченные в чертах этого человека, разворот его плеч, тусклую искру в его глазу, когда Селин прошептала:

— Неужто тебе не хочется узнать, как он её разбил?

— Иди к чёрту, — выплюнул Габриэль, вскинув взгляд.

— Ты об этом позаботился, братец мой. Вне всяких сомнений.

— Брехня. Ты заслужила сотню вечностей в бездне ещё до того, как я ступил в Тальгост.

— Ты боишься того, что они о тебе подумают, Габриэль? — спросила Селин. — Те, кто прочтёт твоё сказание после твоей смерти? Гордыня всегда была величайшим грехом Чёрного Льва, не так ли? Страшишься, что они увидят: в конце концов ты был не более чем чудовищем, как и я?

Ярость вспыхнула тогда во взоре Льва, и он медленно поднялся на ноги.

— Я ничуть не похож на тебя.

— Этого вполне довольно, шевалье, — предостерёг историк.

— Ты стоила нам всего! — выплюнул он. — Стоила МНЕ всего, и ради чего? Каждая ложь, что ты прошипела, каждая жизнь, что ты отняла, — и что это дало тебе в конце концов? Брата, что презирает тебя так же сильно, как и твой никчёмный грёбаный Бог!

— Твоя мелочная ненависть не имеет…

— Мелочная? — Он расхохотался, горько и черно. — Семеро Мучеников, нет ничего мелочного в моей ненависти к тебе, Селин. Неужто ты не понимаешь? Я не просто хочу твоей смерти, сестра. Я хотел бы, чтобы ты вовсе не родилась! Всякий миг тепла, что мы делили, — ложь! Всякая капля приязни, что я когда-либо к тебе питал, отравлена! И единственное, ради чего мне теперь осталось жить, — надежда, что я увижу твою смерть прежде своей!

Брат и сестра стояли в нескольких футах друг от друга через ту реку, но пропасть меж ними казалась океаном. Жан-Франсуа с удивлением заметил кровавые слёзы, что катились по щекам Лиат при словах Габриэля. Ещё более заинтригованный, он отметил, что и сам угодник, казалось, готов был расплакаться.

— Молюсь, чтоб твоё желание сбылось, брат, — прошептала она.

Губа угодника задрожала при этом, и он осел обратно в кресло, прижав руку к окровавленному лбу. Жан-Франсуа поймал себя на том, что разглядывает Селин в молчании.

То была правда, что он ей сказал. Хоть природа падения Лашанс и оставалась неведома, девочка была определённо мертва — Николетта видела её труп, когда захватила угодника и его сестру, и засвидетельствовала Императрице о его состоянии. Мертва, как довольно неприглядная дверная ручка, если он верно припоминал. И теперь, когда Жан-Франсуа понял силу Лашанс, мало значило, как девочка встретила свой конец. Ценность её была в её крови, а та кровь была теперь пролита в землю; никакого проку, чтобы привести к покорности прочие линии. Политике придётся послужить его Императрице взамен, но в этом ристалище она была не новичком. Жан-Франсуа был всё же уверен: к концу Собора правление Марго будет обеспечено.

Оставалось лишь сообщить его Императрице правду. А затем, пожалуй, славная долгая ванна перед вечерними увеселениями. И всё же…

Я буду скучать по этому, когда всё кончится.

Он взглянул на Габриэля, обмякшего в кресле.

А кончится оно теперь уже очень скоро.

Оставался ещё вопрос о рождении мертводня. О смерти Вечного Короля. Несколько скудных часов оставалось, прежде чем солнце в последний раз сядет над этой парой, но того, верно, хватит, чтобы достичь конца этой хроники. И Жан-Франсуа рассудил, что, коли он ведёт хронику жизней Габриэля де Леона и Селин Кастии, он должен им пристойный финал.

— Солнце садится, — объявил он, высоко вскинув подбородок. — И у меня мало желания выслушивать полный и подробный отчёт о многомесячном походе твоего брата через пустоши Элидэна в обществе его бойкого юного псаря и угрюмого кровного брата. Человек может вытерпеть лишь столько-то шуток про матерей.

Селин усмехнулась, кивнув один раз.

— Я могу быстро перенести тебя в Тальгост.

Чёрные глаза пали на льва.

— Я могу рассказать тебе, что он сделал.

— А откуда ты знаешь, мадемуазель Кастия?

— Потому что мы были там, маркиз. Мы были там при всём этом.

Вздохнув, Жан-Франсуа медленно вернулся на своё место. С многозначительным взглядом на пустую бутыль, с взглядом на Дарио, он отослал раба принести ещё. Из своего кафтана он достал деревянный футляр, резанный двумя волками, двумя лунами. Вытянув из него своё длинное перо, он поставил свежую бутыль на подлокотник кресла. Обмакнув перо в чернила, Жан-Франсуа поднял тёмные и выжидающие глаза.

Селин глубоко вздохнула, вкус развязки в воздухе.

— Заканчивай, — сказал вампир.

КНИГА ШЕСТАЯ

КОНЕЦ ИМПЕРИИ

Жив эш’надай дов нем да.

Четыре столовые ложки масла.

Я они я? Мы нас кто?

ПЬЮЩАЯ ПЕПЕЛ, МЕЧ СПАСИТЕЛЯ

I

БЕЗБОЖНАЯ ЗЕМЛЯ

ОТ НАС ПОЧТИ ничего не осталось после битвы у литейни.

Селин стояла, сцепив руки за спиной, глядя в потолок.

Когда мы упали с крыши в ту